От лирики до хоррора: исповедь писателя

— Ваша поэзия кажется очень хрупкой, а проза хочет нагнетать обстановку страхом. Как эти две женщины уживаются в одном теле? Не случается ли так, что лирическая героиня начинает бояться того, что пишет автор хоррора?

— Что моё творчество чёрно-белое — верно. Но штука в том, что я не пишу, как многие думают, тёплую лирику и леденящие истории. В моём творческом мире все переплетено, как в одном свитере — чёрные и белые нитки. Поэтому двух разных по духу женщин — поэзии и прозы — как бы и не существует. Есть смесь красок, смесь эмоций, Инь и Янь, создающие единое целое. Естественное чередование дня и ночи. Поэтому у меня есть как мрачные тяжелые стихи, так и очень светлые рассказы.

Наверное, общее ощущение «светлости» моих стихов связано с тем, что для выступлений я всегда выбираю произведения, которые внушают надежду, очищают, влекут на сторону любви и света. Такие стихи проще воспринимаются, не вызывают сложных и непонятных эмоций. И выполняют ту миссию, которую, на мой взгляд, и должно нести искусство — дарят свет.

Но, разумеется, тёмная лирика для меня не менее ценна. Просто я пока ищу путь, которым её будет удобнее доносить. Думаю, когда выйдет поэтический сборник «Чёрное и Белое» — а это будет уже через пару месяцев, — концепцией которого как раз является двойственность света и тьмы, мне станет проще рассказывать и о вещах, противоположных добру, любви и свету. Читатели познакомятся со стихами, которые я никогда не бралась не только декламировать, но и даже выкладывать в сеть. Так они подготовятся к тому, что я могу быть не только лучиком света, к которому они привыкли, но и его темной противоположностью.

— Бывает ли так, что вы берёте нежную метафору из своего стихотворения и превращаете её в источник страха в рассказе?

— Скорее, наоборот. Я очень часто беру тёмный образ и пытаюсь показать его светлую сторону. Для чего? Наверное, чтобы читатели понимали: не существует абсолюта. На любом из светил имеются чёрные пятна, а в любом чудовище таится светлая частичка. И можно культивировать как тьму, так и свет. Выбор всегда делает сам человек. А метафора для меня — инструмент, определяющий тот или иной выбор. Как скальпель, которым можно спасти, а можно убить. Сам инструмент не злой и не добрый. Его функция зависит от намерения того, кто его использует.

— Многие пишут хоррор, чтобы избавиться от своих страхов. Вы кормите своих внутренних демонов текстами или, наоборот, держите их в клетке сюжета?

— Думаю, второе, но в то же время не совсем. Да, я пугаю читателя. В моих произведениях водятся монстры и так далее. Но внутренних демонов страданиями персонажей я не кормлю, предпочитаю держать их голодными, чтобы они слабели. Но и в клетку сюжета не запираю. Они — нечто вроде любимых питомцев, которые помогают.  Помогают показать, что даже в ледяной космической тьме есть свет — сияние звезды. А одна, даже самая крохотная, звёздочка может являться центром целой системы планет. Солнце ведь тоже звезда. То есть, я хоррор превращаю в орудие.

— Если бы вы встретили персонажа из своего самого мрачного рассказа, о чём бы вы его спросили за чашкой кофе?

— Я спросила бы его: «Ну как, дружище, оклемался?» Потому что повесть «Желание», которую я совсем недавно завершила, — не просто самое мрачное, но и, наверное, самое сложное моё произведение на сегодняшний день. Это психоделический хоррор с элементами тёмного фэнтези и глубокой психологической драмой. Довольно жёсткая история про иррациональный ужас, искажение восприятия и потерю себя. Хоррор здесь не внешний (монстр страшен не когтями, а своей сутью), а внутренний — распад психики, встреча с собственной Тенью, невозможность отличить реальность от галлюцинации. Трансформация личности через травму и горе. Приход от отрицания к принятию.

— Существует ли для вас грань в литературе, за которую вы никогда не переступите, даже ради самого гениального пугающего сюжета?

— Непростой вопрос. Потому что все мы со временем меняемся. Сегодня меня побуждают писать одни идеи и образы, завтра — совершенно иные, возможно, диаметрально противоположные. К тому же, всегда имеет значение не то, про что писать, а как, с каким авторским посылом. В своих текстах я часто затрагиваю очень сложные темы: домашнее насилие (в том числе над детьми), тяжёлые заболевания (включая психические), тему смерти. Но я не топлю читателя в беспросветной чернухе.

Я стараюсь показать, что во всём представшем перед ним ужасе существует свет. Любовь, ради которой стоит идти на жертвы и даже пройти сквозь ад. Дружба, придающая сил продираться сквозь тяготы жизни. Внутренняя сила, которую обретает человек, прошедший через горнило испытаний. Мои герои — те, кто выстоял, несмотря ни на что. Те, кто сумел не погасить в себе свет под напором тьмы. Поэтому не рискну утверждать, что для меня есть какие-то грани. Есть лишь вещи, о которых я пока не говорила, но о которых, возможно, расскажу спустя годы.

— Ваши стихи — это дневник, который вы случайно оставили открытым, или это тщательно выстроенный лабиринт, чтобы никто не добрался до истинной вас?

— Это, скорее, часть распахнутого дневника. Та, которую я готова показать другим. Истинную себя я, пожалуй, и сама пока полностью не знаю. Но стараюсь узнать путём творчества и самоанализа.

— Есть ли у вас стихотворение, которое вы написали, но боитесь перечитывать из-за того, насколько оно оказалось пророческим или честным?

— Мои стихи — в основном уже пережитые эмоции. Пророческими для меня являются сны. Вот их я побаиваюсь, в отличие от стихов. Слишком часто они сбываются.

— Если бы вам предложили вечно жить внутри одной книги (не вашей), какой бы это был жанр?

— В хорроре я уже пожила, в приключенческом романе тоже, поэтому мне хочется «зависнуть» в путевых заметках. Потому что я очень люблю путешествовать. Открывать новые места, окунаться в чужую культуру, набираться вдохновения. Хочется внутренней гармонии, созидания, ярких красок, впечатлений, но абсолютно никаких приключений и опасностей! Мне такого счастья хватило.

— Представьте, что слова — это живые существа. Какие слова в вашем лексиконе самые колючие, а какие — самые ласковые?

— Так как я работаю с самыми разными по духу и наполнению текстами, то являюсь дрессировщицей самых разных «не воробьёв». Слова-скорпионы — опасные, ядовитые — делают мои тексты напряжёнными, хлёсткими, порой жестокими. Именно они держат интерес читателя. Заставляют с волнением ждать: а когда же следующий удар — головокружительный сюжетный твист. Слова-павлины позволяют создать возвышенные философские стихи-посылы, стихи-маяки для тех, кто ищет. Мягкие, нежные слова-щеночки и лёгкие слова-стрекозы часто помогают мне создать уже свой образ — ту самую личину, которую я использую для выступлений.

— Бывает ли так, что вы пишете хоррор-сцену, и вдруг в середине текста рождается пронзительно нежное стихотворение? Как вы понимаете, что пришло время сменить «чернила»?

— Такой расклад для меня невозможен. Потому что проза и поэзия для меня — абсолютно разные внутренние состояния. Как ясный солнечный полдень и туманный сонливый вечер. Прозу я сажусь писать сознательно. Иногда перебарывая банальную лень. Дальше — сосредоточенная работа разума. Я полностью погружаюсь в текст. Ничего не вижу и не слышу. Ухожу в мир, который создаю, и проживаю как бы другую — а то и не одну — жизнь.

С поэзией всё противоположно. Я ничего не продумываю, не планирую, никак к ней не готовлюсь и не пишу стихи, потому что мне так захотелось. Не делаю ровно ничего. Занимаюсь повседневными делами.  И тут щёлк — и приходят строки. Сами. Я их даже не жду. Моя задача — поймать, не перепутать их и правильно запечатлеть. Удаётся, увы, далеко не всегда. Многие прекрасные строки, к сожалению, так и не смогли появиться. И так как я над стихами не работаю в привычном понимании этого слова, поэтом себя никогда не считала. Писатель, который иногда пишет стихи, — вот это про меня. Поэтому и моя группа ВК называется «Анна Иванцова | писатель».

А стихи… Пришли они — я их поймала и передала в мир. Нет — я не грущу. Живу как обычно. Я никогда не возлагала на них надежд, и тем сильнее было мое удивление, когда они нашли глубокий отклик в сердцах слушателей и открыли для меня неожиданную творческую дорогу. Меня начали приглашать на литературные мероприятия. Пока мой послужной список не очень большой, но я с некоторых пор смотрю в будущее с оптимизмом.

— Говорят, что лирика — это обнажение души, а хоррор — это маска. В каком из этих жанров вы чувствуете себя в большей безопасности?

— Для меня всё не столь однозначно. Многие мои стихи — маски. Они будто написаны другими людьми. В них пронзительные, кажущиеся личными истории и эмоции, но на самом деле отношения ко мне они не имеют никакого. Есть, конечно, и очень личные стихи, но их, как мне кажется, меньше.

С прозой тоже всё неоднозначно. Бывает, что в самых кровавых историях кроется очень много личного. Наверное, таким образом я прохожу психотерапию. А бывает иначе: то, что читатель воспринимает как отсылки к автору — чистейший вымысел.

Безопаснее всего для меня писать то, что в данный момент волнует, интересует. Стоит интересу пропасть — всё, сюжет застывает, как молоко в морозилке.

— Если бы ваши страхи могли читать ваши стихи, как вы думаете, они бы стали добрее или просто начали бы лучше маскироваться?

— Хочется верить, что стали бы добрее. Ещё хочется верить, что слёзы, которые я часто вижу в глазах зрителей на моих концертах и творческих встречах, — слёзы очищения души. Миссия искусства — свет, и я всем сердцем надеюсь, что у меня получается помочь людям к этому свету устремиться.

— Если бы вы могли подарить своему читателю только одно ощущение — либо абсолютный покой, либо абсолютный трепет — что бы вы выбрали?

— Я бы выбрала покой. Потому что в покое, в гармонии с самим собой и миром, рождается истина. Именно поэтому я часто строю программу своих выступлений таким образом, чтобы сначала взволновать, а потом мягко успокоить. Чтобы острее ощущался контраст между тревожным хаосом и целительным спокойствием. Так возникает катарсис.

— В каком пространстве вам пишется лучше: в стерильной тишине или под музыку, которая звучит как предчувствие катастрофы?

— Стихи лучше пишутся в тишине. Так проще их уловить и расслышать. Часто это происходит в ночное время. Приходится вставать, уединяться, записывать. А вот когда работаю над прозой, частенько включаю фоном музыку. Она помогает погрузиться в атмосферу повествования и более точно её описать.

— Стихи часто пишутся на одном дыхании, а проза — это марафон. Как ваше тело и разум справляются с этой разницей в ритме?

— Творчество для меня — удовольствие, пусть порой и требующее колоссального труда. Это марафон, в котором всегда выходишь победителем, награждённым самым ценным для писателя — текстом. Наброском, парой строк или романом — разница только в этом. Но даже набросок спустя годы может превратиться в роман. А стихи… стихи для меня пряность. На мои творческие ритмы они не влияют. Просто иногда придают им тот или иной оттенок.

— Представьте, что вы — персонаж хоррор-романа, который пишет стихи, чтобы спастись от монстра. О чем бы было ваше последнее стихотворение перед финальной битвой?

— Думаю, о внутренней силе. О способности самому строить действительность. Монстр — всего лишь непроработанная проблема. Демон, выползший из глубин подсознания. Поймёшь его природу — победишь. А чтобы понять своего демона, нужно понять себя. Для этого нужно много сил.

— Если бы ваша муза предложила вам сделку: написать гениальный роман, который прославит вас на века, но навсегда забыть, как писать стихи — вы бы согласились?

— Да, да и да! Безоговорочно. Я писатель. Не поэт. Соответственно, и желания мои, и цели исходят из этого. Писать прозу — моя потребность. Мой жизненный путь. И, разумеется, хочется, чтобы путь этот привёл к награде. А без стихов я спокойно могу жить и готова ими пожертвовать.

— Какое самое странное или пугающее совпадение из вашей жизни позже стало сюжетом для текста?

— Я никогда не переношу события из жизни в художественный текст, какими бы яркими они не были. Не знаю, почему. Наверное, из жадности. Личное для меня сакрально, предпочитаю оставлять его личным. А вот сны мне порой снятся настолько сюжетные и яркие, что ими просто грех не поделиться. Их я очень часто включаю в творчество. Вышеупомянутая повесть «Желание» — литературное осмысление сна. Есть ещё один сон, который очень хотелось бы перевести в текст. Детективная подростковая история. Думаю, когда-нибудь доберусь и до него.

***

В мире, где тьма и свет циклично сменяют друг друга, творчество становится тем компасом, направляющим нас ближе к светлой стороне. Анна Иванцова — яркий пример писателя, для которого искусство остаётся миссией дарить свет, даже когда речь идёт о самых мрачных историях.